pryanya

Он был очень ей благодарен, она красива и, кажется, даже умненькая, ему нравилось с ней спать – хотя спанье это слишком напоминало кино, – она незаменима при выходах «в свет», она не досаждала ему, но он скорее уехал бы в Бразилию, чем согласился жить с ней.
И еще он понятия не имел, что станет делать, если она в конце концов в него влюбится или убедит себя, что влюбилась. В том, что она не влюблена в него сейчас, он был совершенно уверен.
Данилов потушил сигарету, повернулся к ней, обнял и прижал к себе. Ему никогда не хотелось тискать ее, крепко прижимать, оставлять на ней синяки – дикость какая!
Только один раз в жизни, проснувшись утром, вернее, даже не проснувшись, а выбравшись из мертвого сна, как из могилы, он со смешанным чувством страха и удовольствия рассматривал еле заметные красные следы на очень бледной коже – следы его собственного недавнего безумия. Женщина, виноватая в его безумии, крепко спала, он караулил ее, и ему хотелось только одного – чтобы она не просыпалась подольше, и если проснулась, то не нынешним утром, а вчерашним вечером, чтобы можно было все повторить.
Ничего не повторилось.
Нельзя дважды войти в одну и ту же реку.
Он никогда не понимал смысла этой мудреной мудрости.
Почему нельзя?
Вот она, река, – такая же, как вчера, позавчера и сто лет назад. В нее можно войти миллион раз. Он столько раз начинал сначала, столько раз входил в эту проклятую реку, столько раз река швыряла его обратно, а он все лез и лез в нее – так почему нельзя?!
Он потерся щекой о легкие волосы и спросил негромко:
– Сварить тебе кофе?
– Нет, – отказалась Лида со вздохом, – я хотела зайти на пять минут, но ты так на меня действуешь, что я не удержалась.
– Это хорошо, что ты не удержалась, – сказал Данилов с улыбкой. – Извини, мне нужно надеть что нибудь.
– Твой свитер я бросила в кресло, – проинформировала Лида уже из ванной. – Данюсь, я привезла тебе приглашение на прием в Воротниковском. Сегодня я встречалась с Ольгой, она передала.
– Спасибо.
– Господи, да не сердись ты так! Ерунда какая! Светлана Сергеевна волнуется, ей хочется, чтобы ты непременно пришел.
– Я приду.
– Я специально привезла тебе приглашение, потому что я, наверное, поеду пораньше. Ольге нужно помочь.
Это Данилову совсем не понравилось. Ольгой звали пресс секретаря его отца, и, как правило, помощь ей не требовалась – она сама могла помочь кому угодно, ее энергии хватило бы на небольшую электростанцию. Лида не должна была помогать. Это означало бы, что она оказалась слишком близко, опасно близко к Данилову и его семье. Хуже всего, что эту сторону – так называемую семейную – он вообще не мог контролировать. Мать все равно сделает так, как считает нужным.
– Лида, я думаю, что Ольге помогать вовсе не обязательно. Она справится сама. Она всегда справляется сама.
Лида стояла перед зеркалом в ванной, в мерцании шелкового белья, гладкой кожи и блестящих волос и показалась Данилову сказочно красивой.
– Да, но Светлана Сергеевна просила…
– Светлана Сергеевна думает, что тебе нечем заняться. Я могу позвонить ей и сказать, что ты не можешь. Чтобы она к тебе не приставала.
– Да, – удивилась Лида и повернулась к нему со щеткой в руке, – да, но я могу. Ничем таким я не занята.
– Лида, – сказал Данилов – я не хочу, чтобы ты выполняла просьбы моей матери. Если сейчас изменить уже ничего нельзя и вы обо всем договорились, значит, все остается как есть. Но пусть это будет первый и последний раз.
– У тебя такой тон, как будто я в чем то виновата. – Она бросила щетку в раковину, вид у нее был рассерженный. – Я просто хотела помочь.
– Не нужно.
Он ушел в гостиную и снова включил плиту. Его мать мастерица расставлять ловушки. Ей бы охотником быть. В тайге.
– Я положила приглашение на тумбочку в спальне.
– Спасибо.

( Read more... )

– А чего тянуть то? У тебя дома есть какой нибудь завалящий компьютер?
– Есть. Только он старый совсем.
– Да любой.
– Тогда заезжай.
– Я уже заехал, – пробормотал Марк; – Смотри по сторонам, а то под колеса попадешь.
Данилов оглянулся. Громоздкий грязный джип занимал весь последний переулок. «Дворники» мели по стеклу, разметали снег.
– Это я, – сказал Марк в трубку и помахал рукой, – где тут у вас парковаться то?
– Где место найдешь.
– Понятно.
Джип тихо тронулся с места, Данилов переждал, пока он проплывет перед ним, и перешел на другую сторону. Грозовский появился через минуту, очень сердитый.
– Еле вылез, полные ботинки снега!.. Тоже мне, «тихий центр», мечта любого состоятельного господина!..
– В Москве с парковкой вообще плохо, – философски заметил Данилов, открывая тяжелую подъездную дверь. – Добрый вечер, Иван Иванович.
– Добрый, добрый, Андрей Михайлович!
«Консьерж» Иван Иваныч выглянул из за двери и благожелательно проводил Данилова глазами. Ивану Иванычу от роду было лет двадцать пять, и до определения на тихую должность смотрителя подъездной двери он служил то ли в спецназе, то ли в десантных войсках. Вид у него был соответствующий.
– Господи боже мой, – пробормотал Грозовский.
– Зато спокойно.
– А у вас тут что? Шалят?
– Не особенно. Но нужно же чем то оправдывать деньги, которые с нас дерут в виде квартплаты!
– Крепко дерут?
Данилов покосился на Грозовского, бессчетно размноженного зеркалами лифта, и промолчал.
– Ты чего такой мрачный?
– Я не мрачный. Я устал немного.
– Заработался? – уточнил Марк язвительно. – Заказчик косяком идет?
Перед дверью в квартиру Данилов помедлил. Он возвращался домой не один, поэтому все было проще, чем обычно, но все таки ему пришлось глубоко вдохнуть и сильно выдохнуть, как будто он собирался прыгать с трамплина. Грозовский наблюдал за ним насмешливо.
– Проходи.
– У у, – протянул Грозовский, протискиваясь в квартиру, – красота то какая! Простенько и со вкусом, в твоем духе, Данилов.
Не обращая внимания на хозяина, он протопал сначала в одну, а потом в другую комнату. В спальню он заглянул с порога, а в ванной длинно присвистнул.
Данилов улыбнулся, снимая ботинки. Он знал, почему Грозовский свистит в ванной.
– Данилов, ты молодец! – издалека сказал Грозовский. – Главное, и места не так чтобы очень много, а на все хватило!.. Молодец, – повторил он, появляясь в холле. Вид у него был кислый, как будто он расстроен тем, что Данилов молодец. А может, и в самом деле расстроен?
– Ужинать будешь?

Если вы хотите приобрести мраморные камины то советую пройти по ссылке.

– Он ведь редко бывает в России?
– Да.
– Он получил какую то престижную европейскую премию за литературу. В газетах писали. Правильно?
– Да.
– А вы… собираетесь на этот прием, Андрей?
– Да.
– Какой у нас с вами веселый и содержательный разговор! – сказала Катерина Солнцева. – Прошу прощения, если поставила вас в неловкое положение. Как себя чувствует ваша приятельница?
– Хорошо, большое спасибо.
Тут она неожиданно сказала:
– Большое пожалуйста, – и положила трубку.
Как их понять, этих женщин? Кто может их понять?
Зачем она заговорила с ним об отце? Теперь он целый день будет не в своей тарелке.
Можно подумать, что последние три дня он хотя бы одну минуту был в «своей тарелке»!
Он посмотрел на разложенные на столе бумаги. Бумаг было много. На плоском экранчике ноутбука болтался новый эскиз. В двенадцать приедет Веник.
Как заставить его сказать правду? Спросить про голубую краску или не спросить? Почему у ловких детективов из кино все получается легко и просто, а у него, Данилова, вовсе ничего не получается?
Он переложил бумаги. Сначала левые направо, а потом нижние – наверх.
Зачем мать пригласила на свою вечеринку Кольцовых?! Что за сумасшедшее честолюбие! Так называется стремление всегда и во всем превосходить окружающих или не так? Почему она не догадалась пригласить английскую королеву Елизавету, к примеру? Тоже весьма достойная особа и, главное, вполне подходящая по статусу! Или он, Данилов, так отстал от жизни, что не знает, кто в данный момент больше всего подходит по статусу матери и отцу? Может, как раз английская королева?!
Хоть бы Марта позвонила. Просто так. Он сказал бы ей – привет, Мартышка. И спросил бы о чем нибудь незначительном.
Ночью она ему приснилась.
И это был такой откровенный, такой неприличный, такой разнузданный сон, что утром Данилов долго маялся в ванной, не зная, как выйдет и станет смотреть в ее утреннее сердитое и свежее лицо.
Никаких таких снов не должно сниться про «старого друга», тем более если этот самый «друг» ждет ребенка вовсе от другого мужчины.
Эскиз на экране мигнул, ушел в небытие, а на его месте завертелись невообразимые разноцветные пружины и кольца. Кольца корчились, извивались, меняли форму и цвет, перетекали друг в друга и отчего то напоминали Данилову его самого.
Он посмотрел посмотрел, а потом стукнул по клавиатуре – прогнал кольца и вернул эскиз.
Зазвонил телефон, и секретарша переключила звонок на него. Он был уверен, что звонит Марта, и внезапно сильно огорчился, когда она сказала, перед тем как он взял трубку:
– Это Корчагин.
Саша звонил из его квартиры. Папка с договорами никак не находилась.
– На столе в гостиной, Саша, – терпеливо сказал Данилов, – прямо на столе.
– На столе ничего нет, – заскулил плохо направляемый Саша, – я стою напротив стола.
– Ничего нет на кухонном столе. Посмотри направо. Там стоит еще один стол. Деревянный. Квадратный. На нем папка. Увидел?
– Увидел, – сказал Саша с облегчением, – сейчас приеду.

( Read more... )

Я не смогу.
– Я не смогу, – повторил он вслух и посмотрел на Тарасова умоляюще, – я лучше тогда совсем не приду, Олег. Ты же знаешь, что я не могу говорить в микрофон. Да еще стоять на… – Слово «сцена» не выговорилось, застряло в Данилове, и Олег сжалился.
– Нет там никакой сцены. Нужно просто сказать в микрофон, что ты гордишься отцом, знаешь, сколько сил он вкладывает в свою работу, как ему помогает мать и что то в этом духе. Данилов, хоть раз в жизни нужно показать родителям, что ты их тоже любишь.
– Тоже?
– Конечно, они тебя любят, и ты их любишь тоже, – произнес Олег с нажимом, – ну что ты из всего на свете делаешь проблемы!
Конечно, он делает проблемы из всего на свете. Он и есть самая большая проблема своих родителей.
Самое главное – мать так до сих пор и не поверила в то, что тогда он на самом деле не смог больше играть. Она считала, что он просто притворялся.
Притворялся, чтобы доставить ей боль и унижение. И еще, чтобы увильнуть от занятий, которые были ему не по силам, потому что он оказался лентяем. Лентяем и тряпкой.
«Ты должен взять себя в руки. Ты просто распускаешься, Андрей! Человек должен контролировать свои поступки».
Теперь она прислала Олега для того, чтобы он взял Данилова в руки. Раз уж ее сын сам не может.
– Олег, я не стану выступать с микрофоном, даже если там нет… сцены. Я не могу. Ты прекрасно это знаешь. Ты можешь позвонить матери и сказать, что ты меня не уговорил, вот и все. На тебя она не обидится.
– Она хочет, чтобы все знали, что нет никакой ссоры и что все нормально, – пробормотал Тарасов, сосредоточенно глядя на дорогу. – Вы же почти не общаетесь! Ты что, думаешь, тусовке это неизвестно?
– Мне наплевать на тусовку, – ровным голосом сказал Данилов. Паника чуть отпустила его, но совсем не убралась. Данилов чувствовал ее, свернувшуюся кольцами, – удав приберегал жертву на ужин, только чуть придушил и отпустил, контролируя, однако, каждое ее движение.
– Тебе наплевать, а им нет! Твой отец – мировая знаменитость, гений, бог знает кто! Он в России бывает раз в год, а может, и реже! Хоть раз в год ты можешь обойтись с ним по человечески?!
– Нет, – ответил Данилов холодно, – не могу.
И они замолчали.
– Ну и черт с тобой, – выпалил наконец Тарасов, – ну и звони сам и говори, что выступать не хочешь. Я звонить не буду.
– Я не могу, – повторил Данилов, понимая, что это ничего не изменит, – я не могу выступать. Моя мать об этом отлично знает.
– Она считает, что ты должен взять себя в руки.
– Я пытался, – сказал Данилов и откашлялся, – но не смог. И сейчас не смогу.
– Тогда скажи ей об этом сам.
– Она меня ни о чем не просила.
– Она поручила мне попросить тебя. Ты что? На самом деле ничего не понимаешь?! Она ни за что не станет просить тебя сама. Она такая же гордая, как ты, Данилов.
От его гордости ничего не осталось, когда он стоял голый посреди комнаты, а медицинские светила качали головами и сочувствовали его матери.
– Зря ты так, – помолчав, сказал «друг детства», – родителей, особенно таких, как твои, нужно любить и лелеять.
– А таких, как твои?
Тарасов улыбнулся холодной улыбкой ящерицы, уставшей ждать свою стрекозу.
– Мои родители тут ни при чем, Данилов. Мои родители всю жизнь в секретном НИИ просидели, за колючей проволокой. В полдевятого уходили, в полшестого приходили. По выходным в Егорьевск на огород ездили. Сначала на электричке, а потом на «Запорожце». «Хрущевку» на Сиреневом бульваре тридцать лет выслуживали.
– При чем здесь «хрущевка»?!
– При том, что со мной никто так не валандался, как с тобой, Данилов! Учителей не нанимал, скрипку из Италии не привозил, к профессорам не устраивал. И комнаты своей у меня не было, и гувернантки тоже.

( Read more... )

Как проверить, что делал Веник вчера утром? Как узнать, где он был?
Самое главное – зачем ему громить дом Тимофея Кольцова, а перед этим еще посылать какие то дикие записки о том, что «убийца должен быть наказан»?
Данилов давно и прочно проникся сознанием собственной вины, и Венику было об этом известно лучше, чем кому бы то ни было.
Тут неожиданная мысль поразила Данилова. Только он уверился, что вполне может рассуждать, как заправский детектив, и даже в роль начал входить, и тут – эта мысль.
«С чего ты взял, – спросил себя Данилов, – что погром на даче мог устроить кто то из тех, кто звонил в офис в пятницу?» Как это вообще связано со звонками в офис? Да, три человека – академик Знаменская, подруга Лида и родственник Веник – знали, что Данилов с утра в субботу собирается на дачу Тимофея Кольцова. Нет, четыре – еще секретарша Ира. Нет, пять – еще Марта.
А Саша Корчагин? Он приехал в пятницу после обеда и все время оставался на рабочем месте, следовательно, мог слышать, что Данилов собирается делать в субботу утром. А Таня?
Весь персонал даниловского офиса состоял из четырех человек – Саша, Таня, сам Данилов и секретарша Ира, нанятая потому, что Таня с Сашей, очень озабоченные вопросами собственного статуса, каждый телефонный звонок, на который они должны были отвечать, воспринимали как личное оскорбление.
«Я не секретарша», – говорила Таня обиженно, когда Данилов просил ее напечатать какую нибудь бумажку.
«Я не курьер», – объявлял Саша, когда Данилов просил эту бумажку куда нибудь отвезти, и усаживался за свой компьютер с необыкновенно деловым видом.
Данилов сам отвечал на звонки и отвозил бумажки, и его эти несложные процедуры нисколько не оскорбляли. Он бы и продолжал в том же духе, но в последнее время ему стало совсем некогда. Секретарша Ира тоже имела совершенно определенные понятия о том, что она должна делать, а чего не должна, поэтому кофе Данилов варил себе сам, мыл каждый вечер в туалете чашки и пепельницы и после больших проектов ползал по полу, раскладывая по серому ковролину бумаги – нужные налево, ненужные направо.
Значит, еще Саша, Таня и Ира.
Звонить им? Спрашивать, что они делали в субботу утром, и потом проверять, правду ли они сказали? Ире, например, он только что звонил и, кажется, поверг ее в глубокое уныние, не говоря уж о том, что семейная яичница явно сгорела. Во что он повергнет свою бедную секретаршу, если спросит, где она была в субботу и не писала ли записок о том, что шеф – убийца и должен быть наказан?
Да как же, черт побери все на свете, работают ловкие до невозможности детективы в романах?
Иногда Данилов читал детективы. Однажды Марта нашла на полу книжку про убийства и издевалась ужасно: поминала Кастанеду, толковала про литературный мусор и «разруху в головах». Предполагалось, что тонкий и хорошо образованный Данилов «про убийства» читать не может, а только исключительно «про что нибудь высокое», а Марта позволяла себе и детективы, и любовные романы, и Гарика Сукачева, и сериал «Друзья» по воскресеньям.
Друзья, друзья… У Данилова нет никаких друзей, кроме Марты. Он и повез ее на эту чертову дачу потому, что ему больше некому было показать свою работу, не перед кем похвастаться, и хотелось получить одобрение именно Марты.
Пора перестать думать о Марте. Пора подумать о том, что у него есть «из улик», как это называлось все в тех же романах.
Записка – одна, та, что была прислана Марте. Свою – Данилов усмехнулся – он отдал охраннику Диме для представления шефу. Видеокассета «Сони», вставленная в магнитофон вместо кассеты «BASF». Следовательно, «BASF» остался у преступника – железная логика.
Найдите человека с видеокассетой «BASF» в портфеле, он то и будет злодеем.
Иронизировать легко, но искать то все равно придется!
Надпись на стене, сделанная голубой краской:
«Это только начало». Какое начало? Начало чего? Зачем это написали? Для кого это написали – для Данилова или для службы безопасности Кольцова? Или Для самого Кольцова?
И еще.
Данилов сел за стол и притянул к себе плоскую деревянную тарелочку, крошечную, разукрашенную резьбой и узорами, – родительский подарок то ли к Дню свадьбы, то ли к дню рождения. На желтом дне болталась янтарная пыль.
Данилов высыпал ее на стол, получилась небольшая горка. Он потрогал горку пальцем. Откуда на полу в доме Тимофея Кольцова мог взяться янтарь? У охранника был брелок с янтарем или это потерял преступник?
Что за машина выехала им навстречу с заброшенной дороги? Имеет эта машина отношение к делу или нет?
Как же это у них получается, у лихих сыщиков из книжек и кино?
Есть пять подозреваемых. Данилов поморщился и закурил.
Лида, Знаменская, Веник, Ира, Саша и Таня.
Лида и Знаменская не в счет. Или… в счет?
Он очень рассердился на себя, с преувеличенной осторожностью ссыпал крошки обратно на крохотную тарелочку и вернул тарелочку на полочку. И аккуратно потушил сигарету, выбросил окурок и ополоснул пепельницу.

( Read more... )

Надо ехать домой.
Хорошо хоть, живет рядом, на Покровском бульваре. Впрочем, это «рядом» по вечерам превращается в часовые страдания в пробке на Садовом кольце, продолжительные страдания на Маросейке и на бульварах. В декабре, когда всех несет за подарками и на вечеринки, он однажды поставил личный рекорд. Он одолел Солянку за два с половиной часа. Из чувства протеста, пока машины не двигались с места, он сходил в магазин и купил себе джинсы. Вернулся – все стояло, как было. Еще через час очередь добралась до аптеки. Он сходил и купил себе презервативов. Ну а потом уж до булочной. Он купил булку, быстро ее съел, и дальше все поехало с третьей космической скоростью, примерно километров двадцать в час.
Надо ехать домой.
Утром ему отправлять машины. Сверху он еще раз посмотрел на гладкие, блестевшие от дождя тенты и вдруг насторожился.
Химический свет фонаря заливал весь двор, только в дальнем углу, за фурами, было темно, и именно в тот темный угол по двору шел человек. Он не слишком спешил, длинная тень, похожая на комара из за бесконечных сломанных посередине ног, ползла по крашенной в желтое стене соседнего дома.
– Стой! – неизвестно зачем сказал Илья Решетников. – Стой!!
Человек продолжал ходить.
Никто не должен идти по двору – на ночь охранник запирал ворота и калитку и укладывался спать в каптерке, – но кто то шел, и явно не охранник. У того была форменная куртка. Илья Сергеевич заставлял их носить такие, похожие на ментовские, но человек был без куртки, одетый во все темное.
То, как он шел совершенно спокойно! – взбесило Илью больше всего. Это была его личная территория, его частная собственность, его Большая Дорога, дело его жизни, черт возьми, и никто не имеет права разгуливать здесь!
Изо всех сил он рванул створку окна и не открыл – рамы были выкрашены осенью и, видно, залипли, да еще заклеены, но шум сверху, похоже, насторожил шедшего, потому что он вдруг замер посреди двора и прислушался.
Илья тоже замер за стеклом, понимая, что человек не может его увидеть, но невесть откуда взявшийся страх вдруг накатил, прижал его, заставил затаиться.
Страх? Какой еще страх, черт возьми?!
Опрокинув что то на столе и налетая в темноте на мебель, Илья рванулся к двери, распахнул ее – в приемной горел свет – и выскочил на лестничную площадку. Грохот каблуков отдавался от стен. Он скатился вниз, в неуютную прихожую, где стояли два разномастных стула и пахло сырой штукатуркой и застарелыми бычками, и, пошарив рукой, сорвал со стены огнетушитель.
Больше ничего не было у него под рукой, чтобы защитить свою неприкосновенную частную собственность и Большую Дорогу.
Он пинком распахнул дверь, так что она ахнула, ударилась о стену и отскочила обратно, чуть не стукнув его по лбу.
Во дворе никого не было – только залитое электрическим светом асфальтовое пространство, на котором стояли грузовики. Сыпал мелкий дождь, наливший небольшие лужи. И вообще отсюда все выглядело совсем не так, как сверху.
– Кто тут есть, выходи! – заорал Илья Решетников и стукнул огнетушителем по металлической решетке. Вышел ужасный шум, отдавшийся в стенах тесного московского двора, как в колодце. – Выходи, твою мать!..
Никто ниоткуда не вышел, но он точно знал, что здесь кто то есть, спрятался, затаился, обливается потом от страха. Илье казалось даже, что он слышит, как тот дышит в темноте.
– Выходи, кому сказал, ну!!
И он снова грохнул огнетушителем.
Человеку некуда было уйти – шлагбаум с каптеркой, в которой спал мертвым сном бдительный охранник, были за спиной у Ильи Решетникова, а через забор не перелезть.
Он попался, как в капкан, и Илья сейчас возьмет его.
Свет падал только на середину асфальтовой площадки, а за фурами начиналась непроглядная весенняя темень, и лезть туда не было никакой возможности, а человек затаился именно там, Илья был в этом абсолютно уверен.
– Мать твою! Выходи!.. Выволоку, убью?.. Выходи сам, ну!..
Но никто не выходил, и он понял, что должен сделать.
Он поставил огнетушитель на асфальт, не поворачиваясь спиной к темноте, боком пробежал несколько шагов и оказался у своей машины.
Ключи! Ключи должны быть в кармане! Он бешено зашарил по карманам, нашел, выхватил их и нажал кнопку на брелоке. Фары мигнули, и открылись двери, он сунулся внутрь и с первого раза попал ключом в замок зажигания. Мотор заурчал, и этот замечательный, привычный, всегдашний рык немного привел Илью в чувство. Он дернул рычаг, включил дальний свет, заливший все пространство, как кипятком, и посмотрел.
Машина стояла так, что фары светили немного в угол, а ему надо было, чтобы на фуры, и он вскочил в салон, не закрывая двери, сдал назад и вырулил прямо к грузовикам.
Он найдет того. Он загнал врага в ловушку, ему некуда деваться от этого ослепительного света и от Ильи!..
Илья уже почти выбрался из машины, уже поставил ногу на асфальт, он ни о чем не думал, только о том, что засек лазутчика и сейчас возьмет его!..

( Read more... )

Но он любил дорогу.
Он был маленький, часто болел – опухали железки и приходилось жить с колючим платком на шее. Это называлось «водочный компресс» – под платок еще подкладывали желтую от стирок марлю и кальку, которая ломалась и царапалась. Мать работала в конструкторском бюро, приносила кальку оттуда. Водка ужасно воняла. Ему, маленькому, так казалось, он еще не умел ее пить и получать от этого удовольствие.
Они жили тогда на севере – мать увезла семью на заработки, но из этой затеи, как и из его последующего «создания семьи», ничего не вышло. Отец как раз пил и получал от этого удовольствие. Собственно, только от этого он удовольствие и получал. В доме было холодно, на окнах намерзали толстые шубы, ничего не разглядеть, что там, на воле. Он был маленький, компресс душил его, под ним подло и невыносимо чесалось, а ковыряться, чтобы почесать, не разрешалось – платок держался плохо, мог развязаться. Он подтаскивал табуретку к окну, вставал на колени и пальцем протаивал кружочек, чтобы можно было смотреть. Кружок быстро затягивало тонкой морозной пленкой, и он опять протаивал.
Под окном шли машины, тяжелые строительные грузовики. Мутный от мороза свет фар возникал из за поворота, секунду бил в глаза, так что приходилось зажмуриваться, грузовик грохотал под стеной, очень близко, и пропадал за следующим поворотом. Ему казалось, что там, где едут грузовики, есть настоящая жизнь – веселая, трудная, без колкого компресса на шее, без распухших железок, без отчаянного ожидания матери с работы. Ему очень хотелось туда, на дорогу.
Он бы тоже работал. У него был бы овчинный тулуп нараспашку, красное от мороза и ветра лицо, теплая кабина, маленький домик на колесах, с вырезанным из журнала портретом пляжной красотки на передней панели. Ему тогда казалось, что портрет красотки – это такой непередаваемый шик. И он поедет по раскатанной ледяной дороге, и будет сигналить встречным грузовикам, по взрослому курить «Беломор» и обедать в придорожной столовой.
Ему очень нравилось обедать в «столовой». Мать иногда его туда водила.
А по вечерам она читала ему книжку. Почему то все время одну и ту же, или он просто так запомнил?…
Книжка была про Ходжу Насреддина, и там, в этой книжке, было столько юга, солнца, жары!.. Еще там были ароматные абрикосы, которые поедал серый ишак, горные озера, чистые, как слеза, графитовые горы, восточные базары и Большая Дорога.
Ах, как живо она ему представлялась, эта Большая Дорога, по которой выступали караваны белоснежных верблюдов, ведомых бородатым караванщиком, перевозивших афганские благовония, канибадамскую кожу и кайруанские ковры! Еще там гарцевали арабские и текинские скакуны, горячие и быстрые, как ветер пустыни. И тащился тот самый серый ишак, что от души поедал абрикосы, и на нем ехал Ходжа Насреддин и во все горло распевал прекрасную песню.
С тех пор он полюбил дороги, и когда семья вернулась в подмосковное Сафоново, где Илья заканчивал школу, он все тоже смотрел на дорогу, все мечтал о путешествиях. И потом, ему нравилось, что вся его жизнь связана с дорогой, и нисколько он не считал плебейством отсидеть трое суток за рулем – Большая Дорога, прекрасная песня, тяжелая машина, чего еще желать!..
Кажется, дождь пошел, потому что пейзаж за окном стал как то расплываться и потек мутными каплями по стеклу, или опять в глазах потемнело, что ли?
Он ткнул сигарету в пепельницу и обеими руками взялся за голову и с силой сжал, чтобы она затрещала, как переспевший арбуз. Ему надоели эта постоянная головная боль и пограничное состояние, которое он про себя называл «закатывание глаз». Он все время жил будто под угрозой, что ему вот вот станет плохо, его «поведет», в глазах потемнеет. Еще его бесило, что он не может контролировать это состояние, не может сказать себе «стоп», и самоуговоры не помогают.
Ты здоровый молодой мужик, говорил он себе. Прекрати сейчас же!.. У тебя просто истерика, вздохни поглубже и… и…
Ни в какое отравление он, конечно, не поверил.
Кому он нужен?! За что его травить!?
Да и способ какой то… как бы это выразиться… женский, а в его окружении решительно не было никаких женщин, которым хотелось бы таким способом с ним покончить.
Бывшая жена? Он давал ей деньги и считал, что этого достаточно, и вот вопрос – где она станет брать деньги, если Илья перестанет давать? По причине смерти, к примеру?
Любовницы? В его жизненном штатном расписании не было такой постоянно действующей единицы. Они появлялись и пропадали, и находились следующие.
Однажды он месяца полтора проваландался с кассиршей из супермаркета. Она была хорошенькая, «розовенькая», как он для себя формулировал, очень любила подарки, курила дешевые сигареты и считала себя шикарной женщиной. Очень быстро она поняла, что мужик на дорогой машине – это ее шанс, выигрышный лотерейный билет, и глупо, получив его, не воспользоваться выигрышем. Пришлось ее быстро бросить, и в супермаркет с тех пор он посылая водителя Гену, сам не ходил.
Потом была какая то студентка, чуть чуть получше розовенькой кассирши, но тоже так себе, не особенно. Она была образованной, то есть однажды прочитала опус Паоло Коэльо и с тех самых пор знала о жизни все. Она наивно ухаживала за ним, когда он несколько раз приезжал «в гости», то есть переночевать, заваривала слабый чай, который он терпеть не мог, занимала его умными разговорами. С разговорами как раз тоже вышла незадача, потому что очень умной была его жена, очень умной, хорошо воспитанной, во всех отношениях «тонкой», и он этой «тонкости» объелся на всю оставшуюся жизнь.
Так что, по здравом размышлении, травить его, да еще таким затяжным, иезуитским способом, нет никакого смысла.
Но кто то же травил!..
Может, та, из аптеки, и разберется, подумал он, рассматривая мутные капли на стекле. Алиса? Анфиса, кажется.
Его немножко приободрило, что капли были вполне настоящими, ничего ему не показалось, и ни при чем тут шум в голове и темнота в глазах. Просто дождь пошел.
Зато он точно знал, как зовут вторую. Ту, из аптеки.
Ее зовут Наталья. У нее кудрявые, волосы, полные руки и шикарный бюст. И пахла она хорошо, какими то легкими духами, несладкими и не навязчивыми. Она выглядела и пахла так, что ему хотелось ее нюхать и мять, и это был тревожный симптом.
Когда хочется нюхать и мять женщину после пятиминутного знакомства – это, скорее всего, означает, что следует быстро бежать от нее в любом, свободно выбранном, направлении.
Вспомнив о ней, он улыбнулся. Она не была похожа ни на одну из его студенток или продавщиц, и он решил, что непременно сделает еще одну попытку. В смысле, любви до гроба.
Самое смешное, что он на самом деле в это верил – в то, что все возможно. Дети, затейливый фонарик, большая собака, просторный участок за кованой решеткой, удобная постель, воскресное утро, когда за окнами дождь, старые яблони в осеннем тумане, и голоса отдаются, как будто издалека. Он верил в это и хотел этого, но никогда не знал, как этого достичь. Не получалось у него достичь.
От дыхания стекло запотело, Илья зевнул, от чего оно запотело еще больше, и протер его ладонью.

Хочу поделиться ссылкой на отличный сайт на котором можно приобрести плетеные корзины. Думаю многим пригодиться.

Анфиса сосредоточенно намыливала руки.
– А милиция? Почему она решила, что он умер… естественной смертью?
– Потому что им это удобно.
– Как?!
– Анфиса. – Он задрал рукава свитера и тоже стал намыливать руки. – Из дома ничего не пропало. Дверь не взломана. Мертвый пожилой человек лежит в своей кровати. Как вы думаете, какие выводы должна сделать милиция?!
– Правильные!
– Вот именно. Зачем местному участковому, который один на сто квадратных километров, какой то дурацкий «глухарь»?! Незачем он ему. В привидения он не верит, хотя ваша бабушка пыталась ему что то такое о них поведать!
– А он?
Юра пожал плечами.
– Понятно. Но вы почему то уверены, что его убили?! Только из за расцветки подушки?!
В зеркале он посмотрел на нее. У него были очень внимательные и настороженные глаза.
– Да. Уверен. И не только из за расцветки. Думаю, что участковый тоже уверен, но ему неохота портить квартальный отчет. То, что у нас тут завелся маньяк, очень маловероятно. А закрывать дело опасно только в том случае, если здесь начал действовать серийный убийца, понимаете?
– Не очень.
– Если это серия, вернее, начало серии, значит, все будет повторяться. И тогда его придется искать. Если это… случайность, тогда повторяться ничего не будет и искать никого не нужно!
Анфиса вытерла руки, и очень домашним движением пристроила полотенце ему на плечо. Он покосился на полотенце и завернул кран.
– Вы сказали, что не только из за расцветки. Из за чего еще?
Он помолчал.
– Я покажу вам, если захотите.
– Захочу.
– Тогда мы пообедаем и сходим.
– Куда?
– В соседский дом. Там… много интересного попалось мне на глаза.
– А бабушка знает?
– Марфа Васильна человек очень наблюдательный. Я не знаю, что именно она заметила, но что то, конечно, заметила.
– Юра, вы должны их охранять! Вы понимаете?! Они… последнее, что у меня осталось. Больше ничего и никого нет. Я не могу их потерять.
– Я тоже не могу, – пробормотал Юра, – и не надо меня уговаривать, я не школьник.
– Юра, Анфиса! – закричали из коридора. – Где вы там застряли?! Утонули, что ли?!
– Мы не утонули! Идем!! – крикнула Анфиса, и ее крик в небольшой комнате с кафельными стенами и плиточным полом отдался от стен, как в склепе. – Еще два слова.
– Да?
– Я вчера мыла здесь руки, и было уже темно. Штору мы никогда не закрываем, все равно эта сторона выходит на лес, – она кивнула на окно. – Там кто то был, Юра. Там точно кто то был. Он на меня смотрел.

( Read more... )

– Ночью он умер. Милиция считает, что.. сам по себе умер, и все. А я считаю, что его задушили. Подушкой. То есть мы с вашей бабушкой так считаем.
Она поверила сразу – и именно в то, что его задушили.
Вчера ночью в саду явно кто то был, она не видела, но чувствовала это присутствие очень отчетливо.
Анфиса зашарила рукой по автомобильной обшивке, нащупала ручку, дернула и распахнула дверь. Бедный Юра едва успел отскочить.
Не успел бы, получил бы серьезный удар железной дверью в самое что ни на есть чувствительное место.
– Кто его задушил?! Что вы такое городите, Юра?! У нас тут никогда и никого…
Она осеклась, понимая, что вряд ли он только что выдумал всю эту историю, что это правда, от начала до конца.
Соседа Петра Мартыновича, любителя гуано, жившего в двух шагах, нынешней ночью задушили подушкой.
– А… как вы узнали?!
– Марфа Васильевна утром повезла ему пироги. Такая у нее идея возникла почему то…
– Не почему то, а из за собаки Баскервилей!
Юра помолчал.
– Из за чего?
– Из за собаки Баскервилей, но это долгая история. Впрочем, вы знаете, наверное.
– Я знаю, что его кто то пугал. Но… не собакой.
– Собака – это просто так, – с досадой сказала Анфиса. – Ну, дальше, дальше!..
Руки у нее стали совсем ледяными и она сунула их в карманы.
– А дальше… ничего. Мы приехали, дом открыт, а сосед… лежит. И уже не спасти, конечно. Ну, я вызвал милицию, «Скорую», а Марфу Васильевну отвез домой.. Все.
– Господи боже мой, – пробормотала Анфиса. Щеки ее тоже похолодели, и она подумала так, словно думала не она, а кто то другой: какая холодная нынче весна:
– Так не бывает.
– Бывает, как видите.
– Только не у нас.
– И у нас бывает.
– А… почему ворота открыты? И куда вы ездили?
Он вдруг усмехнулся. Ему очень хотелось ответить, что на свидание, но он не стал. Она была напугана, и ему хотелось защищать ее, а не дразнить.
Ему всегда хотелось ее защищать, хотя он отлично понимал, что никакая его защита ей не требуется.
– Я ездил на соседский участок. Мне нужно было кое что посмотреть.
– Что посмотреть?
– Анфиса, – сказал он, – давайте заедем, а? Закроем ворота и поговорим подробно. Мы здесь все равно ничего не проясним. На это нужно много времени.
– А бабушка?! Бабушка как?

( Read more... )

– Я привезла тебе яблок и кофе, – сказала она тихонько, – я хотела тебя порадовать.
– Порадовала и вали! – скомандовал хам и деревенщина. – У меня голова болит, сил нет.
– Сходил бы ты к врачу. Илюша! Хочешь, я тебя запишу на прием…
– Я уже был на приеме!
– Когда?!
– Вчера.
– Где?!
– У врача.
– Как? – поразилась Мика. – И мне ничего не сказал?!
Он пожал плечами, с ненавистью посмотрел на манжеты и стал вытаскивать запонки. Он сопел и вытаскивал, и у него не получалось.
– А почему я должен что то тебе говорить?!
Мика растерялась.
– Но… как же?! Как же иначе?! Я бы тебе порекомендовала…
– Да мне и так порекомендовали!
Он вытащил запонки, швырнул их в бутафорскую чернильницу из настольного прибора и закатал рукава. Руки тоже были волосатые и отвратительные.
– И что он у тебя нашел?
– Ничего он у меня не нашел! Мик, ты деньги получила?
Не допив свой кофе, она поднялась – сказочно красивая, очень красивая и очень несчастная.
Когда то он ее любил. Восхищался. Переживал, что «не соответствует» ей. А потом перестал.
Хватит.
Но она должна была задать главный вопрос – тот самый, из за которого пришла. Она пришла из за вопроса, а вовсе не из за денег. Деньги просто попутно подвернулись.
И она задала его – очень неловко.
– А как твои дела?
Он собрал лоб мучительными складками и вытаращил глаза:
– В смысле?!
– Ну… как твой бизнес?!
– Да нормально все, а что такое?
– Да ничего. Говорят, что сейчас с перевозками очень сложно. На таможне всех задерживают и проверяют на… наркотики, оружие…
Складки стали еще мучительнее.
– Что ты несешь, усохни, моя душа!

( Read more... )